Неточные совпадения
«Онегин, я тогда
моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной
девочки любовь?
И нынче — Боже! — стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь… Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно,
Вы были правы предо мной.
Я благодарна всей душой…
В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще
девочкой, гораздо
моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось в некоторых ее движениях.
Толпа дворовых не высыпала на крыльцо встречать господ; показалась всего одна
девочка лет двенадцати, а вслед за ней вышел из дому
молодой парень, очень похожий на Петра, одетый в серую ливрейную куртку [Ливрейная куртка — короткая ливрея, повседневная одежда
молодого слуги.] с белыми гербовыми пуговицами, слуга Павла Петровича Кирсанова.
Она опять походила на старый женский фамильный портрет в галерее, с суровой важностью, с величием и уверенностью в себе, с лицом, истерзанным пыткой, и с гордостью, осилившей пытку. Вера чувствовала себя жалкой
девочкой перед ней и робко глядела ей в глаза, мысленно меряя свою
молодую, только что вызванную на борьбу с жизнью силу — с этой старой, искушенной в долгой жизненной борьбе, но еще крепкой, по-видимому, несокрушимой силой.
Оставя жандармов внизу,
молодой человек второй раз пошел на чердак; осматривая внимательно, он увидел небольшую дверь, которая вела к чулану или к какой-нибудь каморке; дверь была заперта изнутри, он толкнул ее ногой, она отворилась — и высокая женщина, красивая собой, стояла перед ней; она молча указывала ему на мужчину, державшего в своих руках
девочку лет двенадцати, почти без памяти.
Мы расстались большими друзьями. Меня несколько удивило, что я не видел ни одной женщины, ни старухи, ни
девочки, да и ни одного
молодого человека. Впрочем, это было в рабочую пору. Замечательно и то, что на таком редком для них празднике не был приглашен пастор.
— А я так не скажу этого, — заговорил доктор мягким грудным голосом, пытливо рассматривая Привалова. — И не мудрено: вы из мальчика превратились в взрослого, а я только поседел. Кажется, давно ли все это было, когда вы с Константином Васильичем были детьми, а Надежда Васильевна крошечной
девочкой, — между тем пробежало целых пятнадцать лет, и нам, старикам, остается только уступить свое место
молодому поколению.
Но в возрасте от 15 до 20 лет девушек свободного состояния больше, чем мужчин, которые обыкновенно оставляют остров до наступления брачного возраста; и, вероятно, за недостатком
молодых женихов и отчасти из экономических соображений было совершено много неравных браков;
молодые свободные девушки, почти
девочки, были выдаваемы родителями за пожилых поселенцев и крестьян.
Слушателями были: мальчик лет пятнадцати, с довольно веселым и неглупым лицом и с книгой в руках,
молодая девушка лет двадцати, вся в трауре и с грудным ребенком на руках, тринадцатилетняя
девочка, тоже в трауре, очень смеявшаяся и ужасно разевавшая при этом рот, и, наконец, один чрезвычайно странный слушатель, лежавший на диване малый лет двадцати, довольно красивый, черноватый, с длинными, густыми волосами, с черными большими глазами, с маленькими поползновениями на бакенбарды и бородку.
— Вот что, Тарас Семеныч, я недавно ехал из Екатеринбурга и все думал о вас… да. Знаете, вы делаете одну величайшую несправедливость. Вас это удивляет? А между тем это так… Сами вы можете жить, как хотите, — дело ваше, — а зачем же
молодым запирать дорогу? Вот у вас
девочка растет, мы с ней большие друзья, и вы о ней не хотите позаботиться.
— Ja, mein Herr [Да, сударь (нем.)], — сказала равнодушно и немного свысока экономка, усаживаясь в низкое кресло и закуривая папиросу. — Вы заплатиль за одна ночь и вместо этого взяль девушка еще на одна день и еще на одна ночь. Also [Стало быть (нем.)], вы должен еще двадцать пять рублей. Когда мы отпускаем
девочка на ночь, мы берем десять рублей, а за сутки двадцать пять. Это, как такса. Не угодно ли вам,
молодой человек, курить? — Она протянула ему портсигар, и Лихонин как-то нечаянно взял папиросу.
Еще
девочкой отдали ее в Комаровский скит к одной родственнице, бывшей в одной из тамошних обителей головщицей правого крылоса; жила она там в холе да в неге, думала и на век келейницей быть, да подвернулся
молодой, красивый парень, Патап Максимыч Чапурин…
Один только у меня остался старый друг — княгиня М.Н.Дондукова, мать той девушки, на которой я, еще студентом, мечтал жениться. Она давно уже была замужем и мать
девочки. Муж ее жил долго и умер недавно — очень видным земским и думским деятелем. Он был лет на пять — на шесть
моложе меня.
От него я также много слышал подробностей о тогдашнем деляческом мире, но в мой роман я ввел, кроме бытовых сцен, и любовную фабулу, и целую историю
молодого супружества, и судьбу вдовы эмигранта с
девочкой вроде Лизы Герцен, перенеся их из-за границы в Россию.
В стороне от дорожки, в густой траве, сидела
молодая женщина с весьма красивым, открытым русским лицом. Она закручивала стебельки цикория и давала их двухлетнему ребенку, которого держала у себя на коленях. Возле нее сидела
девочка лет восьми или девяти и лениво дергала за дышельце тростниковую детскую тележку.
Вечер в кузьмищевском доме, сплошь освещенном: в зале шумело
молодое поколение, три-четыре дворовых мальчика и даже две
девочки. Всеми ими дирижировал юный Лябьев, который, набрякивая что-то на фортепьяно, заставлял их хлопать в ладоши. Тут же присутствовал на руках кормилицы и сын Сусанны Николаевны, про которого пока еще только возможно сказать, что глаза у него были точь-в-точь такие же, как у Людмилы Николаевны. Вошел Сверстов, откуда-то приехавший, грязный, растрепанный.
С летами своевольная шаловливая
девочка угомонилась, но все же воспитание ее, отличавшееся столь резкими переходами из барских хором на скотный двор и обратно, не осталось без влияния на характер и нравственную физиономию
молодой девушки.
В другой раз, у одного мелкого чиновника, почтенного с виду семьянина, заезжий из другого уезда
молодой человек, тоже мелкий чиновник, высватал дочку, семнадцатилетнюю
девочку, красотку, известную в городе всем.
Настасья Карповна была женщина самого веселого и кроткого нрава, вдова, бездетная, из бедных дворянок; голову имела круглую, седую, мягкие белые руки, мягкое лицо с крупными, добрыми чертами и несколько смешным, вздернутым носом; она благоговела перед Марфой Тимофеевной, и та ее очень любила, хотя подтрунивала над ее нежным сердцем: она чувствовала слабость ко всем
молодым людям и невольно краснела, как
девочка, от самой невинной шутки.
Семья у них тоже, как у нас, была большая — семь человек детей. Две старшие
девочки, Оля и Инна, были года на три, на четыре
моложе меня, потом шел сын Викентий, мой тезка; меня звали Витя-Большой, его Витя-Малый. Дальше шла мелюзга, которою я еще не интересовался.
Что помню из этого посещения Конопацких? После обеда была общая прогулка. Ореховые кусты, разброса группы
молодых берез, цветущая Иван-да-Марья на лесных полянах. Сидели на разостланных пальто и платках, —
девочки, тети, — болтали, смеялись. Черноглазая француженка с пышным бюстом задорно пела, плохо выговаривая русские слова...
Другой мир, мир создания идеалов вместе с подругами, развернулся перед
девочкой, и хотя Капитолина Андреевна, ввиду того, что «благодетель» попав в руки одной «пройдохи-танцовщицы», стал менее горячо относиться к приготовляемому ему лакомому куску, и не дала Вере Семеновне кончить курс, но «иной мир» уже возымел свое действие на душу
молодой девушки, и обломать ее на свой образец и подвести под своеобразные рамки ее дома для Каоитолины Андреевны представлялось довольно затруднительно, особенно потому, что она не догадывалась о причине упорства и начала выбивать «дурь» из головы девчонки строгостью и своим авторитетом матери.
Когда графине Клавдии или «Клодине», как звала ее графиня Анна Ивановна, было тринадцать лет, в доме ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя
девочка, дочь покойного младшего брата графини, князя Сергея Несвицкого, умершего
молодым вдовцом.
Сначала
девочки жили дружно, но это продолжалось каких-нибудь два-три года, пока еще не успел окончательно сложиться властный и эгоистичный характер
молодой графини.
На другой день я завтракал у Лугановичей; после завтрака они поехали к себе на дачу, чтобы распорядиться там насчет зимы, и я с ними. С ними же вернулся в город и в полночь пил у них чай в тихой, семейной обстановке, когда горел камин, и
молодая мать все уходила взглянуть, спит ли ее
девочка. И после этого в каждый свой приезд я непременно бывал у Лугановичей. Ко мне привыкли, и я привык. Обыкновенно входил я без доклада, как свой человек.
Кто не согласится, что под внешней обстановкой большей части свадеб прячется так много нечистого и грязного, что уж, конечно, всякое тайное свидание какого-нибудь молоденького мальчика с молоденькой
девочкой гораздо выше в нравственном отношении, чем все эти полуторговые сделки, а между тем все вообще «
молодые» имеют какую-то праздничную и внушительную наружность, как будто они в самом деле совершили какой-нибудь великий, а для кого-то очень полезный подвиг.
Еще до отъезда закройщицы под квартирою моих хозяев поселилась черноглазая
молодая дама с
девочкой и матерью, седенькой старушкой, непрерывно курившей папиросы из янтарного мундштука.
Молодой муж остался неутешным вдовцом и вместе с Корнилием вырастил
девочку, воспитал и образовал ее при помощи лучших гувернантов и учителей.
В последней толпе было много и старух, и небольших
девочек, взрослые же девки и все
молодые женщины оставались еще на селе, но не для того, чтобы бездействовать, — нет, совсем напротив: им тоже была важная работа, и, для наблюдения строя над ними, Сухим Мартыном была поставлена своя особая главариха, старая вдова Мавра, с красными змеиными глазами без век и без ресниц, а в подмогу ей даны две положницы: здоровенная русая девка Евдоха, с косой до самых ног, да бойкая гулевая солдатка Веретеница.
Считали это несчастием, конечно, не потому, чтобы кто-нибудь признавал Сашеньку Гриневич, тогда еще
девочку, недостойною со временем хорошей партии, но потому, что взаимное тяготение детей обнаружилось слишком рано, так что предусмотрительные люди имели основание опасаться, чтобы такая ранняя любовь не помешала
молодому человеку учиться, окончить курс и стать на хорошую дорогу.
Глаза ее загорелись огнем бешенства. Уже тогда, когда Никита заявил, что ненавидит княгиню и княжну, в сердце
молодой девушки эта ненависть мужа ее матери нашла быстрый и полный отклик. В ее уме разом возникли картины ее теперешней жизни в княжеском доме в качестве «дворовой барышни» — она знала это насмешливое прозвище, данное ей в девичьей — в сравнении с тем положением, которое она занимала в этом же доме, когда была
девочкой.
Знакомые нам десятилетние
девочки, княжна Людмила Полторацкая и ее подруга служанка Таня, обратились в вполне развившихся
молодых девушек, каждой из которых уже шел семнадцатый год.
В школе они застали послеобеденный класс.
Девочки и мальчики учились вместе. Довольно тесная комната была набита детьми. И тут стоял спертый воздух. Учитель — черноватый
молодой человек с чахоточным лицом — и весь класс встали при появлении Станицыной.
Полина, как мы знаем, была лишь немного меньше ростом своей сестры, и только годом
моложе ее, а тем она казалась перед ней совершенной
девочкой.
— Какая прелестная
девочка, — проговорила
молодая дама в белом и, нагнувшись ко мне, поцеловала меня в щеку.
Молодая мать по целым часам играла и возилась со своей ненаглядной
девочкой, увлекалась сама придумыванием для нее забав, становясь тоже ребенком, что, впрочем, и немудрено на девятнадцатом году.
Квартирная хозяйка оставила
молодую девушку в той же комнате, где жили ее родители, и даже сбавила ей цену.
Девочка выросла на ее глазах, она привыкла к ней и любила ее как дочь.
— А вот как: если я захочу, то
молодая родит двойни — мальчика и
девочку.
Прошла весна… Наступило пышное лето. Снова зазеленели ивы и березы в приютском саду… От Наташи с Кавказа приходили редкие письма… От них веяло тонким ароматом дорогих духов, от этих голубых и розовых листочков, и таким радостным
молодым счастьем, что невольный отблеск его загорался и в сердцах приютских
девочек.
А время шло… В неустанной работе, в труде, в ученье проходили часы, дни, недели, месяцы и годы… Как
молодые деревца, росли и поднимались
девочки…
Но тут
молодой бездельник смолк внезапно и попятился назад. Перед ним стояла высокая
девочка в белой косынке и в форменном пальтеце воспитанницы ремесленного приюта. Из-под косынки сверкали злые черные глаза… Побелевшие губы дрожали… По совершенно бледным, как известь, щекам пробегали змейкой нервные конвульсии.
Ольга. Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на
девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя
моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.
Старшая дочь Наташа, весьма красивая
девочка, была должно быть несколько
моложе меня. Петр Яковлевич, в один из наших приездов, уверял, что в коляску надо заложить клепера и посадить в нее меня с Наташей — жениха и невесту; мне дать в руки трубку, а ей веер.
Так я помню прелестную
девочку, сестру Анюту, годом
моложе меня, и худощавого, болезненного мальчика, брата Васю,
моложе меня на два года.
Когда они проснулись, был уже вечер. На столе, покрытом скатертью с красною оторочкой, горела сальная свеча.
Девочка, проворная, как белка, ставила на него огромные ломти черного хлеба и огромную деревянную солоницу с узорочною резьбой. Хозяйки не видать было. Котенок играл бумажкой, которую на нитке спускала с полатей трехлетняя
девочка. Из-под белых волос ее, расправленных гребешком, словно волны
молодого барашка, и свесившихся вместе с головой, можно было только видеть два голубые плутоватые глазка.
Александра Михайловна забыла оставить дома поужинать Зине; на душе у нее кипело:
девочка ляжет спать, не евши, а она тут, неизвестно для чего, сидит сложа руки. В комнатах стоял громкий говор. За верстаком хихикала Манька, которую прижал к углу забредший снизу подмастерье Новиков. Гавриловна переругивалась с двумя
молодыми брошюрантами; они хохотали на ее бесстыдные фразы и подзадоривали ее, Гавриловна делала свирепое лицо, а в морщинистых углах черных губ дрожала самодовольная улыбка.
Когда она была еще
девочкой, он пугал ее напоминанием о звездах, о древних мудрецах, о наших предках, подолгу объяснял ей, что такое жизнь, что такое долг; и теперь, когда ей было уже двадцать шесть лет, продолжал то же самое, позволяя ей ходить под руку только с ним одним и воображая почему-то, что рано или поздно должен явиться приличный
молодой человек, который пожелает вступить с нею в брак из уважения к его личным качествам.
Перчаточницы Augustine и Marie были
молодые, веселые, беспечные
девочки, бегавшие за работой в улицу Loret и распевавшие дома с утра до ночи скабрезные песенки непризнанных поэтов Латинского квартала.
Анна Анисимовна родилась крепостною
девочкою, выучена швейному мастерству на Кузнецком мосту в Москве и отпущена своей
молодой барыней на волю.
— Это справедливо!.. — воскликнула
молодая женщина. — Мой отец будет вечным должником этой
девочки, так как ничто в жизни не может заменить мать. О, берегите ее, любите ее и приготовьте ей жизнь счастливую и веселую.